Молчание грешников

Утром 10 октября 1911 года на прием к начальнику сыскного отделения московской полиции Аркадию Францевичу Кошко записался некто С. К. Добычин. "Владелец собственного кирпичного завода", -- было написано на его визитной карточке, поданной секретарю.

Войдя в кабинет, этот осанистый, весьма респектабельный на вид господин проявлял все признаки волнения, и Кошко даже поначалу показалось, что он хочет признаться в каком-нибудь преступлении. Такое бывало в его практике, когда люди, сгоряча натворив преступных дел, потом, придя в себя, прибегали в его кабинет каяться.

Но этот владелец кирпичного завода, как выяснилось, пришел вовсе не с повинной. Давая посетителю возможность успокоиться, Кошко усадил его не в кресло, стоявшее перед его письменным столом, а на диван у стены, и присел рядом, создавая таким образом "не казенную обстановку" для беседы.

-- Что привело вас ко мне, господин Добычин? -- с мягкой доброжелательностью поинтересовался сыщик.

То, как был задан этот вопрос, видимо, помогло взволнованному посетителю собраться с мыслями и приступить к изложению своего дела.

-- Со мною десять дней назад приключилась, изволите ли видеть, одна престранная история, -- начал Добычин свой рассказ. -- Завод мой находится в уезде, контора при нем. В Москве я специально делового помещения не снимаю, а на квартире деловых посетителей принимать бывает не всегда удобно. Поэтому я часто веду свои дела в одном из кабинетов трактира Степанова у Серпуховских ворот. Там есть телефон, заведение приличное, словом, все удобства: недорого, уютно и приятно.

И вот значит десять дней назад, 30 сентября, сижу я там, и половой доложил, что меня желает видеть некий господин...

Из последовавшего рассказа Кошко узнал, что в тот день в кабинет, занимаемый Добычиным в трактире Степанова, вошел человек с азиатскими чертами лица, одетый в добротное осеннее пальто. Он держал в левой руке одновременно и трость и шляпу-котелок, правая же его рука была опущена в карман.

-- С кем имею честь? -- вежливо осведомился кирпичник, приподнимаясь из-за стола.

-- Я агент охранного отделения, -- угрюмо усмехнувшись, ответил пришедший. -- Мне поручено вас арестовать, господин Добычин, и доставить к начальнику Московского охранного отделения.

От неожиданности Добычин рухнул на стул, будто сыщик его ударил, а тот, не давая ему опомниться, продолжил:

-- Живо собирайтесь. Заберите с собой деловые бумаги и все, что в этом помещении есть вашего. Но прежде позовите полового и расплатитесь.

Добычин выполнил это распоряжение и, двигаясь словно во сне, под пристальным взором агента стал собираться. Когда они выходили из кабинета, сыщик предупредил его:

-- Учтите, господин Добычин, у меня в кармане браунинг и палец я держу на спусковом крючке. Taк что смотрите, не наделайте глупостей.

-- Как только я услыхал слово "арестовать", -- продолжил Добычин, -- так ни о чем другом и думать не мог, кроме как: "За что же это меня, Господи?". Все мозги мне словно отшибло, ничего не соображал.

-- Ну, и что же было дальше? -- подбодрил рассказчика Аркадий Францевич.

-- Кликнул он извозчика, сели мы, и агент велел везти нас в Дегтярный переулок...

-- Позвольте, господин Добычин! - перебил его Кошко. -- Но охранное отделение в Москве находится в Гнездниковском переулке. Это же всем известно.

-- Знамо дело -- известно! -- тут же подтвердил заводчик. -- Я и спросил агента, почему, мол, не в Гнездниковский едем? А он мне ответил: "Потому как велено вас доставить прямо на квартиру к начальнику", и добавил еще: "Повезло вам!"

-- Чем же мне повезло?

-- Если начальник дома принимает, значит, разговор у вас будет, а не допрос. Может, все еще и обойдется.

-- Да что обойдется-то? За что меня арестовали?

-- Мне это не известно. Приказано было арестовать, вот я приказ и исполняю. А хоть бы и знал, то не сказал бы, потому как присягу на сохранение служебной тайны давал.

-- Да это мы понимаем, -- заверил его Добычин, решив вытянуть из разговорчивого агента хоть немножечко подробностей по своему делу. -- Вы хоть намекните, в чем дело-то?

-- Да говорю же -- не знаю! -- резко сказал агент. -- Мало ли! Может, донес кто-нибудь на вас.

-- Господи, твоя воля! Что же на меня донести-то можно?! Нешто студент какой или, прости Господи, социалист?

-- Да как сказать, -- веско отвечал агент. -- В наши силки птички и не такого полета попадались -- дворяне из хороших фамилий бомбистами оказывались! Вот вы говорите: чисты как слеза, а глину для вашего заводика где изволите брать?

-- Известно где -- в карьере!

-- Тэк-с. А карьер как вскрывают? Динамитом рвут?!

-- Да ведь так оно дешевле выходит, чем сотню землекопов содержать, -- стал пояснять Добычин. -- Пока те землекопы до нужного слоя докопаются...

-- Это все, господин хороший, пустой разговор, -- прервал его агент. -- А по-нашему получается, что у вас на карьере скопление рабочих, среди которых замечены подозрительные элементы и взрывчатка у них под рукой -- делай бомбы сколько хочешь.

-- Это какая же вражина на меня такое написала?! -- вскипел Добычин.

-- Да кто же вам говорил, что это на вас написали? Это я так просто, для примера привел, -- успокоил его агент.

-- Полно вам! Вы что меня за ребенка держите! -- продолжал возмущаться Добычин. -- Проговорились, так чего уж тут, продолжайте...

-- Ну ладно, только вы смотрите начальству меня не выдайте о том, что от меня услыхали, -- попросил агент и добавил уже совсем дружественно: -- Я, признаться, во все это не очень верю. Так и начальству сказал: "Не может быть, чтобы Добычин у себя на заводе ячейку боевиков пригрел. Не иначе как его угрозами либо шантажом принудили к этому".

-- Да никто меня ни к чему не принуждал! -- воскликнул заводчик.

-- Неужто сами против существующих порядков выступить решились? -- обмер агент.

-- Кой черт выступить! Нет у меня на заводе никаких боевиков, да и динамит нам тот для вскрышных работ нужен раз в год. Специально небольшую партию закупаем и все сразу же используем. Что вы там за чушь напридумывали?!

-- Кто ж его знает? -- пожал плечами агент. -- Начальству виднее. Я когда за вами следил, все никак понять не мог: зачем, думаю, такому хорошему человеку революция? Завод у него, доходы немалые, покушать любит, выпить не дурак, по части женского пола опять же и в картишки не прочь. Неужто, думаю, маска все это, а под нею физиономия фанатика, про которую нам давеча их благородие господин штаб-ротмистр изволили доводить на очередном инструктаже?

Думаю я так и сам не верю. Так и написал в последнем отчете: "... после этого заказал господин Добычин себе матлот из налимных печенок и, съев его с большим аппетитом, потом более двух часов играл на бильярде с неизвестным мне лицом, которое он называл Матвеем Петровичем. По моему мнению, человек с такими здоровыми наклонностями не может иметь преступной натуры: слишком многое он рискует потерять, попав на каторгу".

-- И что же начальство? -- спросил заводчик.

-- За наблюдательность похвалили. А за выводы изволили сделать выговор: "Не вашего, это, мол, ума дело! Вам приказано наблюдать!"

Так за разговорцем они и приехали. -- Высадились в Дегтярном возле большого дома, -- продолжил свой рассказ Добычин. -- С извозчиком рассчитался агент. Повел он меня в подъезд. Дом большой, подъезд шикарный, с подъемной машиной. Зашли мы в эту машину, и, когда двери агент закрыл, я ему сторублевый билет в ручку раз и сунул, говорю: "Вы в случае чего о моих здоровых наклонностях доложите еще раз, ежели спросят".

-- Взял? -- спросил Кошко.

-- Приняли-с, -- ответил Добычин. -- Поднялись мы на третий этаж, вышли из машины, и он позвонил в ту дверь, что справа от нас была.

Открыла горничная. Мой агент велел ей доложить, что, дескать, приказание выполнено: арестованный Добычин доставлен. Горничная побежала с докладом, а филер этот ввел меня в квартиру, и прямо из прихожей попали мы в большой, хорошо обставленный зал. Вскоре горничная появилась снова, пятясь из створчатых дверей, и из-за них послышался голос начальника:

-- Скажите филеру, чтобы ввел Добычина. Тот только успел шепнуть мне:

-- Не перечьте ему особенно. Он три покушения бомбистов пережил, оттого страшно зол на вашего брата...

Не успел я и слова молвить, что это черт с рогами им брат, тем бомбистам, а не я, ан уж мы в кабинете оказались...

Добычина усадили у большого письменного стола, за которым с грозным видом восседал довольно еще молодой господин, облаченный в дорогой цивильный костюм. Смерив заводчика взглядом, полным холодной, проникающей в самую душу ненависти, и презрительно поджав губы, он надавил на кнопку звонка с таким видом, словно давил клопа, насосавшегося его крови.

В кабинет бесшумно явился мощного вида чиновник, также одетый в цивильное, и начальник, обращаясь к нему, но по-прежнему неотрывно глядя на арестованного, произнес:

-- Господин штабс-ротмистр, потрудитесь принести дело господина Добычина.

-- Слушаю-с, ваше-ство, -- ответил ротмистр, по военному щелкнув каблуками штатских ботинок. Он исчез за дверью и через минуту вернулся с пухлым томом в казенной папке серого цвета, на которой черными буквами было напечатано "Дело".

Пока сотрудники охранки проделывали все эти манипуляции, душа кирпичника немного отогревшаяся за время разговора с филером, везшим его из трактира, вновь оказалась скованной холодом страха. Ощущение было как у пациента дантиста перед началом операции, когда он сидит с открытым ртом в кресле и, зажмурившись от страха, прислушивается к позвякиванью страшных орудий зубоврачебного ремесла. Врач перебирает их как бы в раздумье: каким из них начать мучить больного, чтобы причинить ему как можно больше страданий.

Начальник углубился в чтение бумаг той папки, и пауза молчания, столь угнетающе действовавшая на заводчика, казалась ему вечностью, доводя его до крайней степени отчаяния. Наконец начальник, оторвавшись от чтения, посмотрел на него тяжелым взглядом и мрачно произнес:

-- Ну-с, господин Добычин...

-- Чего изволите?

И тут строгий начальник вдруг хватил кулаком по столу и заорал:

-- Молчать, революционная дррррянь! Говорить будешь только, когда я велю! Попался, так изволь отвечать за свои делишки!

-- Не виноват я, ваше благородие, -- заголосил Добычин. -- Вот святой истинный крест не виноват. Оболгали меня злые люди! Поклеп возвели!

-- Поклеп!! -- пуще прежнего взъярился начальник. -- А это вот что в деле написано! -- Схватив папку, он раскрыл ее примерно посредине и прочитал: "...После того, как дважды проверился, глядя в витрины, наблюдая в них возможную слежку, вошел в номера Супонина, где имел конспиративную встречу с крестьянкой Марьей Шунихиной".

-- Было?

-- Было, -- подтвердил Добычин. -- Но...

Начальник договорить ему не дал: -- То-то, что было! Вы, конечно, конспиратор опытный, но вот остальные члены вашей преступной организации крайне беспечны и нам не составило труда последить за Шунихиной. Мы выяснили про нее все!

-- Что все?! -- вскричал насмерть перепуганный Добычин.

-- Все -- это значит все! Вы знали, чем занимался и где был брат Марьи Шунихиной, Иван Шунихин, в 1905 -1907 годах?

-- Да откуда же мне знать! -- простонал Добычин. -- Я даже не знал, что у нее брат есть!

-- Не знали? -- издевательски хмыкнув, спросил начальник охранки. -- Вы не знали, что Иван Шунихин был членом шайки экспроприаторов, совершившей более десятка разбойных нападений для пополнения партийной кассы революционеров? Что на совести этих разбойников несколько убийств и что, когда их наконец поймали, то большинство членов этой шайки по приговору военно-полевого суда было повешено, а Ивану Шунихину заменили казнь бессрочной каторгой исключительно потому, что не удалось доказать его непосредственное участие в убийствах? И про то, что он сбежал и вот уже долгое время скрывается, вы тоже не знали? Встречались конспиративно с его сестрой, поддерживали через нее связь с братом и не знали всего этого? Вы что же это, нас совсем за дураков считаете?

-- Ваше благородие, позвольте объясниться! -- взмолился Добычин. -- Ничегошеньки я про этого братца ее окаянного не знал, не ведал! Марья поступила к нам горничной около года назад. Молодая, крепкая девка. Жена моя как-то уехала к тетке, ну, а нас, как говориться, бес попутал...

Жене, когда приехала, кто-то про нас нашептал... Дальше известное дело: Марье расчет, мне скандал. Еле браслеткой золотой отдарился. Ну, а девочку жалко стало, пристроил я ее на место в один дом, к даме одной, я ей кирпич для ремонта имения продавал. Ну, и вот с тех пор тайком видимся с нею в тех самых номерах.

-- На предмет чего?

-- Для того же самого, что и раньше было, -- густо покраснев, признался заводчик и вовсе уж тихо проговорил, -- для продолжения связи. А ходим мы с ней туда с оглядкой, потому как опасаемся: не дай бог, кто-нибудь пронюхает про наши амуры и опять моей благоверной донесет. Тогда беды не оберешься!

-- Позвольте мне закурить, -- попросил разрешения у Кошко Добычин, доставая портсигар.

-- Сделайте одолжение. Но что же было дальше?

-- Дальше? -- торопливо прикурив и выпустив клуб дыма, переспросил Добычин. -- Дальше он меня часа полтора еще так мариновал: я ему про Фому, он мне про Ерему. Я ему про амуры с Марьей, а он мне про брата ее Ивана и боевую организацию. "Назовите, -- требует, -- известные вам явки и запасные способы связи между вами? Где скрываются беглые боевики? В окрестностях вашего завода или вы им выправили паспорта, и они у вас числятся рабочими и служащими? Много ли среди них интеллигентов, которые способны организовать людей?". И так далее в таком роде.

Потом, гляжу, притомился он как будто, помягче стал, по столу не стучит, не кричит, к словам моим прислушиваться стал. Я ему толкую: "Сами посудите, на кой мне эта революция? С Марьей был грех, признаю. Ну так за это же в Сибирь не ссылают. Если уж нужно, придайте покаянию!"

Отвечает он мне: "Полно вздоры говорить: "покаянию придайте". С кем вам в связи быть -- это ваше личное дело. Допустим, поверил я вам, случайно вы оказались в эту историю запутаны, да только что прикажите делать вот с этим? -- и хлопает он рукой по папке с делом, да так, что пыль от нее поднимается. -- Теперь вот эти бумажки ведут ваше дело! Как мы сможем их опровергнуть? Слова ваши и покаяние к делу не подошьешь. В этом деле бумажки, по ним и судить будут, как с вами поступить: отпустить с извинением либо загнать на остров Сахалин в каторжные работы. Бумажки они знаете, какие сильные?"

-- Те-те-те, думаю, -- продолжил Добычин, раздавливая окурок в пепельнице. -- Неспроста он о бумажках-то столько твердит. Решил рискнуть. Говорю ему: "А у меня, господин начальник, имеются бумажки, которые будут посильнее тех, что в этой папке!". Вытащил из кармана сторублевку и протянул ему. Извольте, говорю, осмотреть -- подойдут ли? Покрутил он ту сотню в руках, потом прищурился и говорит: "Подойти-то подойдут, да только таких бумажек много понадобится". Интересуюсь: "Сколько же, например?"

И пошел у нас торг! Он назвал цену -- пять тысяч целковых, а я попытался отторговать немного, да у такого молодца разве отобьешь? Была при мне тысяча, отдал ему все до копейки.

Больше, говорю, нет при себе. Он мне отвечает: "Что за беда? Вы мне на остальные четыре тысячи векселя выпишите". И достает он из шкапа, который у него в кабинете стоял, чистые вексельные бланки. Подписал я их на четыре тысячи целковых без указания срока платежа и выписки текста. И сразу же после этого приказал он проводить меня вон к несказанной моей радости.

Прошло несколько дней, и стал я что-то сомневаться. Уж больно легко меня отпустили. Стал у знакомых, которые подверглись, как я знал, аресту, спрашивать, как у них бывало, и заметил одну странность: всех их при аресте непременно обыскивали и отбирали все личные вещи, а уже потом допрашивали. Со мною же так не было.

-- Еще бы! - усмехнулся Кошко. -- Если бы они у вас отобрали бы деньги сами, то это было бы уже другое дело -- грабеж. А так выходит, вы эти деньги им сами предложили и векселя сами подписали.

-- Вот собственно я и пришел к вам сюда по этому поводу, из-за векселей этих самых. Вчера в трактире Степанова меня позвали к телефону. Звонивший велел мне внести плату по векселям не позднее трех часов дня 11 октября 1911 года. Деньги я должен принести по уже известному мне адресу на квартиру к тому начальнику. Но предварительно я должен буду позвонить по номеру 189-99 и сообщить, что готов уплатить и иду с деньгами.

И что мне теперь прикажете делать? Сам я, честно сказать, ума не приложу. Вот и решил к вам пойти. Вы, по газетам судя, и не такие странные истории распутывали.

-- Ну что же, -- подвел итог разговору Кошко, -- вы очень правильно поступили, обратившись к нам. Теперь деньги ваши останутся при вас, а шайку этих мошенников мы возьмем с поличным.

Начальник полиции вызвал в свой кабинет нескольких агентов и каждому из них дал задание, отправив выяснять все насчет Марьи Шунихиной и ее брата. Велел он так же следить за домом в Дегтярном переулке, в котором якобы помещалась квартира начальника Московского охранного отделения.

-- А вас, господин Добычин, -- обратился Кошко к заводчику, -- я попрошу с моего телефона позвонить по указанному вам номеру и позвать к аппарату самого начальника.

Добычин взял трубку и попросил телефонную барышню соединить его с номером 189-99, а Кошко, взяв отводную трубку аппарата, внимательно слушал, что ему ответят. На том конце провода трубку сняла женщина, которая в ответ на просьбу Добычина позвать к аппарату самого начальника, заявила, что теперь его нет дома, он придет после пяти часов.

По адресной телефонной книжке было установлено, что аппарат с номером 189-99 стоит в доме по Дегтярному переулку в квартире некоей Ольги Александровны Тарфенко. Но она никакого отношения ни к охранному отделению вообще, ни к его начальнику в частности не имеет.

Вскоре прибыл сыщик, посланный навести справки о Шунихиных. Оказалось, что в семье Марьи действительно есть брат, но не Иван, а Петр и ему в 1905 году едва исполнилось десять лет, так что ни в какой шайке он состоять не мог.

Тем же вечером Добычин вновь звонил по номеру 189-99. На этот раз к аппарату подошел "сам начальник". Полицейские, приникшие к отводной трубке, были готовы стенографировать разговор.

-- С кем я говорю? -- уточнил, как научил его Кошко, Добычин.

-- С начальником Московского охранного отделения, -- уверенно ответил голос в трубке.

-- Это я, заводчик Добычин. Господин начальник, я готов исполнить обещанное, но хотел бы сделать это несколько раньше. Дело в том, что мне нужно срочно выехать по делам моего завода из Москвы и поэтому не могли бы вы принять меня не в три часа, как было условлено, а, скажем, около часу?

-- А вы все приготовили?

-- Все, как было вами велено!

-- Ну, рано не поздно, что ж с вами делать, приходите к часу. Но смотрите, если надумали меня обмануть, то вы горько об этом пожалеете!

-- Да Господь с вами! Как можно! -- еще кричал в трубку Добычин, когда его собеседник уже повесил свою.

На следующий день ровно в час Добычин, держа в руках сверток с помеченными в полиции деньгами, позвонил и вошел в дверь квартиры "начальника охранного отделения". Минут через пять после этого у той двери зазвенел вновь звонок, и горничная, открывшая дверь, была отброшена в сторону ворвавшимися в квартиру вооруженными сыщиками. Стремительно миновав большой зал, знакомый им по рассказу Добычина, они вбежали в кабинет "начальника", где и застали последнего в компании с Добычиным за пересчетом денег.

"Начальник" сдался без всякого сопротивления. Когда агенты объявили мошеннику, что он арестован и его рассмотрели получше, Кошко не смог удержаться от возгласа удивления:

-- Ба! Вот, оказывается, кто это! Господин Добычин, позвольте вам представить этого так называемого "начальника охранного отделения". Помните, в прошлом году было громкое дело - Андрей Гилевич и его брат Константин, убив невинного человека, провернули страховую аферу, в результате которой получили триста тысяч рублей. Полиция тогда выследила обоих. Но суда над ними не было. Андрей Гилевич отравился при аресте, Константин повесился в камере. А сегодня вот, извольте видеть, еще один Гилевич -- Василий, их третий брат.

-- К делу моих братьев я никакого отношения не имею, -- заявил арестованный.

-- Мы уже давно подозревали этого типа в содержании игорного притона и прочих "шалостях", но вот взять его с поличным до сегодняшнего дня нам не удавалось, -- сказал Кошко. -- Увидите его, господа!

Помимо Василия Гилевича в той квартире в Дегтярном были задержаны еще несколько человек. Были арестованы Фома Рябинин, исполнявший в том плутовском спектакле роль "господина штаб-ротмистра", и Изатула Енгалычев, величавший себя Князем, в нем Добычин опознал того самого филера, что "арестовал" его в трактире Степанова и которому он "подарил" сотню рублей. Там же были схвачены мать Гилевича, породившая преступную троицу братьев, и сожительница Василия, некая Козлова. Василий Гилевич всячески вывертывался до последней возможности и получил сравнительно небольшой срок каторги: всего четыре года. Судили его только за аферу с Добычиным, как за одно мошенничество. Хотя у следствия были все основания полагать, что этот случай был далеко не единственным, доказать это не удалось. В отличие от Добычина все другие крупные дельцы и чиновники, обобранные фальшивым "начальником охранного отделения", предпочитали помалкивать, храня в тайне свой позор и те делишки, которые позволили сделать их жертвами элементарного вымогательства.

Валерий Ярхо, InterПолиция, № 5 2002