Я веночек сделаю...

Иван Штраух, "Профиль",  12 марта 2001, № 9 (231)

Очень трогательно это тяготение русского человека к миру, дружбе и взаимопониманию. Тем более что обычно оно обретает свои крайние формы после войны на уничтожение и взаимного омерзения.

Таковы парадоксы национального характера. Сначала придушить, а потом усыновить сирот и отдать им последнее. Ненавидя при этом собственных детей. (А что тут за примерами далеко ходить? Вот вам княгиня Екатерина Дашкова.) Чем дольше я думаю о тайнах душевных глубин моего удивительного народа (ибо обрусевший в начале века дедушка-немец здесь не в счет), тем больше прихожу к старому и банальному выводу, что умом это и правда не понять.

Еще занятнее в рассматриваемой ситуации посредники. То есть те, кто мучается оттого, что кто-то где-то у нас порой с кем-то в мире жить не хочет. Великий писатель Гоголь в бессмертной повести "Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" не столь внимательно рассмотрел тонкие душевные движения примиренцев. А жаль, ибо это -- на мой взгляд -- тема преувлекательнейшая.

Итак, история, как поссорились Иван Иваныч с Николай Иванычем. Поскольку герои нашей замечательной истории были родными братьями, женатыми на двух ангелах с профилями грифонов, кои терпеть друг друга не могли. Признаться, глядя со стороны, и правильно делали.

Как известно, родственные узы не только связывают, но и повышают общую нервность отношений. Чем люди ближе, тем меньше того, что они могут простить друг другу. Тем более если брат Иван практически приобщился к толстозадому сонму "новых русских", а второй, Коля, десятый год ездит на старом "Москвиче". А тут еще и жестокие намеки, что, дескать, у Ивана с Соней почему-то нет детей. Ну нет и нет, все решают эти проблемы по-разному. Одни разводятся, другие путешествуют, третьи заводят пинчера, а четвертые берут негритенка из детского дома. Но Иван почему-то дико взъелся, когда Колина жена Наташа при всей родне ляпнула, что вот только она с Колей и не дает угаснуть скудеющему роду Столбатовых. То, что Наташа была проста, как палка, и бестактна, как приемщица анализов в поликлинике, знали все. Поэтому чего это Иван так вскинулся, что даже выскочил из комнаты, где собралась родня на девятый день их помершего троюродного брата? Все-таки похороны и поминки сближают гораздо лучше, чем дни рождения и свадьбы (кстати говоря, деньги на поминки дал тот же Ваня). К тому же эта бедная Наташа была полуслепой и вообще плохо отражала действительность. А тем более брата Ивана, который вошел в комнату неслышно и вообще стоял у нее за спиной. И если уж рассматривать ситуацию глубже, то Наташу вообще надо было пожалеть. И прямо сказать ей в глаза, что брат Коля продолжал славный род Столбатовых не только вместе с ней, но также и с рядом других гражданок небольшого провинциального подмосковного городка, где и разворачивались интересующие нас события.

Итак, брат Иван изменившимся лицом бежит к пруду, где припаркован его "фольксваген". И, не сказав никому ни тоста, ни "до свидания", уезжает в столицу нашей родины, где он и проживает в доме улучшенной планировки с женой Соней. Которая, слава тебе Господи, не слышала ужасных Наташкиных слов. Родня, между прочим, поначалу даже обиделась. Ну ладно, Наташка халда. Но остальным за что же так в душу плевать? Но когда Ваня не приехал на сороковой день помершего троюродного брата, стало ясно, что мужик обиделся не на шутку.

Шло время, дни капали, набегали недели, но возникший лед не только не подтаивал, но и, наоборот, становился крепче. Были отменены совместные дни рождения и коллективная посадка картошки на родительской фазенде под Дмитровом. Подошло время поступать в институт Колиной старшей дочке, но в сложившейся ситуации ни о каком спонсорстве и речи быть не могло. Девочка благополучно провалилась, отчего ненависть со стороны брата Коли взросла, может быть, еще более ядреная, чем со стороны брата Вани. И, главное, не было видно никаких перспектив для разрешения фамильного кризиса.

И вот в одночасье приходит после трудового будня Иван в свой тихий, не оглушенный детским ревом дом. Тут и раздается телефонный звонок. Звонит жена помершего троюродного брата. Зареванная, голос дрожит. Ужасные события, Ванечка. Коля в конце прошлой недели пропал из дома. Ну пропал и пропал, с ним это, как ты знаешь, бывает. Наташа думала, что он опять к Любке пошел. Тем более что его с Любкой дочке как раз четыре годика исполнилось. День нет, два нет, на третий день хватились. А его у Любки и не было. И вот вчера милиция нашла труп в лесополосе. Похоже, что это Коля.

Тут Ивана прошибает холодный пот -- потому что праведная ненависть праведной ненавистью, но брата жалко. Он садится на табуреточку около телефона и начинает ронять скупую мужскую слезу на дорогой костюм. А ситуация чем осложняется? Что заниматься этими похоронами во всем семейном клане, кроме него, некому. Надо ехать опознавать труп. Потому что Наташка почти ничего не видит, дочка как раз уехала в Керчь к тете, а маленькому сыну на труп смотреть не годится. Ведь нельзя же допустить, чтоб на опознание трупа пошла Любка. Поэтому, как ни крути, Ивану надо ехать завтра в подмосковный городок. Тем более что и похоронами тоже заниматься некому, кроме Ивана. Да и денег нет. И вообще, когда тебя некому забрать из морга, это уже одиночество. Это по-настоящему трагично.

Иван бредет на кухню. Смотрит с ненавистью на ничего не подозревающую жену -- вечно из-за бабья хорошие мужики страдают. Выпивает стакан водки за помин души брата. Отменяет все назначенные на завтрашний день встречи. Выпивает еще стакан. Потом поручает секретарше заняться организацией похорон и поминок.

В общем, утром следующего дня наш герой был скорбен и практически невменяем, что удачно компенсировалось трезвостью шофера. Который уже успел утром заехать за заказанным венком из живого лапника с белыми розами и золотой надписью по черной ленте: "Дорогому брату. Люблю. Помню. Скорблю".

И вот прибывает наш герой в подмосковный городишко, тормозит у нужного дома. И, прижимая к груди похоронный венок, поднимается на пятый этаж заплеванной пятиэтажки. Входная дверь в квартиру, как водится во дни торжеств и бед народных, открыта. Иван входит в квартиру. И обнаруживает на кухне жену Наташу, которая режет хлеб.

-- Привет, -- говорит Иван. И ставит похоронный венок на пол около холодильника.

-- Привет, -- отрешенно говорит Наташа. И Иван с тоской понимает, что братова жена, похоже, поехала крышей. Оно, в сущности, и понятно. С двумя детьми, инвалидка, без работы и денег.

-- Ну как ты? -- осторожно спрашивает Иван.

-- А как я? Да ничего, вроде, -- глядя в пространство говорит Наташа.

-- Где Коля? -- задает Иван вопрос, имея в виду следующее: не опознал ли кто брата из родни и готовят ли его в морге к похоронам.

-- А где ж ему быть? -- так же, глядя сквозь Ивана, говорит Наташа. Иван достает из кармана куртки начатую бутылку, наливает себе стакан. И в тот момент, когда он опрокидывает его, слышит продолжение ответа: -- В комнате лежит.

-- А зачем вы его домой привезли?

-- А куда же его девать?

-- Ну оставили бы в морге. Его бы там нормально приготовили к похоронам, -- уже довольно раздраженно произнес Иван. Потому что вечно эти убогие родственники совершают массу бессмысленных движений, чем только осложняют решение проблемы.

В этот момент он поднимает глаза. И видит родного брата, стоящего в дверях. С большого бодуна, но тем не менее внимательно прислушивающегося к диалогу.

Водка ледяным колом застыла у него в горле.

-- Так ты живой? -- по-идиотски спросил наш герой.

-- А ты не видишь? -- с вызовом ответил братан. -- Уже и рады меня похоронить.

Обматерив всю эту компанию, наш герой бежал к своему "фольксвагену". Вслед за ним с балкона летел венок с белыми розами, хлопая на ветру траурными лентами. "Дорогому брату. Люблю. Помню. Скорблю".

Больше всего расстроилась многочисленная родня. Которая и придумала этот хитроумный план примирения двух братьев. Жена троюродного покойного брата как раз стояла на пороге, когда мимо нее промчался взбешенный Иван, провожаемый криками: "Не дождетесь!" Она же собрала обтрусившиеся в полете с пятого этажа на асфальт белые розы и отнесла их домой.

Не пропадать же добру.